1-2-3-4

* * *

На следующий же день после приезда в Петербург я заявился в Дирекцию императорских театров к доселе мне незнакомому А. Д. Крупенскому. Он оказался довольно массивным, со склонностью к полноте, большого роста, чернобородым господином. Он выразил восторг при виде меня и буквально “обволок” меня своей лаской. Это меня тем более поразило, что мне уже успели сообщить, что Крупенский отличался спесью и доходящей до чего-то оскорбительного важностью. Последнее происходило, пожалуй, от сознания, что при всей своей молодости он уже вступил на путь, прямехонько ведущий к наивысшим сферам (чему могли способствовать его бессарабские богатства). К сожалению, великолепию его осанки и манер очень вредило шепелявенье, которое он тщетно пытался маскировать. Продолжавшееся отсутствие директора и его помощника Вуича делали в те дни раннего лета 1907 г. Крупенского каким-то безапелляционным владыкой, хозяином всего сложного театрального дела. Свое полновластие он и проявил, согласившись “не торгуясь” с моими условиями вознаграждения и со сроками исполнения заказа, предоставив в то же время в мое полное распоряжение отлично оборудованную громадную мастерскую на Алексеевской улице, в которой обычно работал Аллегри (тогда еще состоявший на государственной службе) и которая была мне знакома с того времени, когда я в ней четыре года назад был занят дописыванием декораций “Гибели богов”. В помощники мне Крупенский определил двух опытных художников, В. Эмме и Экка, а также трех или четырех “маляров” во главе с лучшим знатоком всей техники декорационной живописи, имя которого я сейчас забыл. Это был простой, необразованный, но необычайно толковый работник, на долголетней практике овладевший всеми тайнами трудной декорационной техники и потому оказывавший неоценимые услуги всем тем, кто работал для императорской сцены, особенно тем, кто вроде меня и Бакста, Головина и Апол. Васнецова не принадлежали к профессиональным декораторам, а являлись “художниками со стороны”, мало что в специальном малевании клеевыми красками смыслившими. (Как раз с приглашения Головина (1899), Коровина, Апол. Васнецова (“Садко” 1900), Бакста (1900) и меня началось “вторжение” посторонних художников в замкнутую сферу деятельности профессионалов и специалистов. Из двух только что помянутых моих помощников (на время писания декораций “Павильона Армиды”) — тощий, длинноногий, аккуратный немчик Экк был милым человеком, но сущей бездарностью, тогда как В. В. Эмме, несмотря на немецкую фамилию, был типичным русаком. Он не отличался большим вкусом и чувством красок, причем был несколько самонадеян и своеволен (многое, что он делал в мое отсутствие, приходилось потом исправлять и переписывать заново), зато я мог заслушиваться его очень живописными рассказами, так как он был страстным путешественником, и все, что он зарабатывал, он тратил на удовлетворение этой своей страсти в те периоды, когда получал отпуск по службе — на два-три месяца. При этом он гнушался проторенных дорожек, а манило его исследование совершенно неведомых местностей средне-восточной Азии. Я убежден, что проживи Эмме до наших дней, он принял бы участие в одной из ставших модными экспедиций, поставивших себе целью взобраться на самые высокие вершины Гималаев. Неделями он слонялся, нагруженный рюкзаком, в местностях совершенно пустынных, безлюдных, где не было ни гостиницы, ни даже какой-либо харчевни. Впрочем, если я не ошибаюсь, ему иногда давались императорским Географическим обществом те или иные поручения топографического характера. С виду Эмме был коренастый, носил короткую белокурую бородку... Он часто улыбался и, повторяю, был очень упрям, вследствие чего не всегда было легко с ним ладить.)

Я от всего был в восторге, и принялся с необычайным рвением первым долгом за приготовление эскизов. Напрасно милый Аргутинский предупреждал меня, что нельзя слепо полагаться на ласку и отзывчивость Крупенского, что он-де успел прославиться за сумасбродного и до крайности непоследовательного человека, что, например, “фавор” Стеллецкого так же быстро кончился, как и возник,— я несколько недель пробыл в самых радужных настроениях.

Кстати о Стеллецком.1 Я не могу причислить Димитрия Семеновича к моим близким друзьям, однако я все же чрезвычайно ценил его (и продолжаю ценить), как художника, и я же не мог подчас не любоваться его чудачествами, редкой независимостью его характера и его какой-то неуступчивой художественной честностью. Уж не раз я признавался на этих страницах в своей чуждости к разным проявлениям националистического начала, в чем я почти всегда угадывал какую-то фальшь. Но вот Стеллецкому, его фанатическому поклонению всему древнерусскому я как-то поверил, и отсюда объясняется мое сочувствие к его попытке это древнерусское возродить в согласии с каким-то свободным, вдохновенным его пониманием. Начав свою художественно-творческую деятельность с раскрашенной скульптуры, он в дальнейшем целиком перешел на живопись, причем он с годами успел выработать свой совершенно своеобразный (и все же покоящийся на проникновенном знакомстве с древними отечественными памятниками) стиль. Особенно ему удавались работы графического характера. Так, бесподобен его “стилистический шедевр” — иллюстрации к “Слову о полку Игореве”, существующий в двух редакциях. За последние годы его потянуло и к театру. Ему же принадлежала сложная постановка “Царя Федора Иоанновича” (особенно хороши были бесчисленные костюмы, исключительной красоты был подбор суровых красок), однако самый спектакль откладывался благодаря разным интригам (Стеллецкий был мастер вызывать таковые). Крупенский, который сначала было увлекся искусством Стеллецкого, ручался, что он теперь эту постановку осуществит. Род дружбы, завязавшийся между театральным сановником и чудаком-художником, переживал к моменту моего возвращения какой-то бурный период. Крупенский и Стеллецкий почти не расставались, и их можно было видеть чуть ли не ежедневно на “Островах”, куда их доставляла великолепная пара вороных. Веселье обоих при этом доходило до того, что сидя в открытом экипаже, они всячески фиглярничали, мало того — показывали встречным языки и делали им “длинные носы”. Зачинщиком был несомненно Стеллецкий, в котором часто проявлялось скоморошное начало все в том же “древнерусском стиле”, но как он мог заразить таким баловством своего великолепного и важного “начальника”,— это остается необъяснимым! Во всяком случае, дружба и баловство пришли скоро к концу, а постановка “Царя Федора” была снова отложена. Увидела она свет рампы — и то частично — уже после революции, но вовсе не в драме А. К. Толстого, а в опере Мусоргского “Хованщина”. Прелестны были и глубоко поэтичны декорации Стеллецкого к “Снегурочке”, но и они дальше эскизов не пошли.


1 Стеллецкий Дмитрий Семенович (1875 — 1947) — живописец, скульптор, график и театральный художник, был близок к кругу “Мира искусства”.

1-2-3-4


Христос и грешница (Поленов В.Д., 1887)

Venedier_Klausen (Альбрехт Дюрер)

Княжна Тараканова (К. Флавицкий)


Главная > Книги > Книга пятая > Глава 3. 1907 г. Путешествие в Испанию. Д. С. Стеллецкий. > Глава 3. 1907 г. Путешествие в Испанию. Д. С. Стеллецкий.
Поиск на сайте   |  Карта сайта